Предисловие.
То, что будет озвучено в этой статье, – в основном перемолка идей Жижека о роли харизматичного лидера в обществе, его смерти и наследии, которую сам Жижек анализирует через призму Лакана, Гегеля, Бадью и прочих.
Сам стиль (не столько стиль написания, а в целом весь интеллектуальный стиль) Жижека, я думаю, многим знаком – раздражающий и цепляющий. Но, я думаю, стоит всё-таки заранее обговорить логику его мышления:
Он постоянно мыслит в диалектическом темпе, что можно будет увидеть в ходе статьи:
«Это ужасно – но это хорошо»,
«Неудачно – но успешно»,
«Любят – ненавидят»
и так далее.
Кроме того, вряд ли читатель здесь увидит хоть какие-то рациональные доводы или аргументы. Жижек попросту не прибегает к этому. Так что здесь не стоит также ожидать доказательств или чего-то, что можно назвать убедительным. Тезис у него часто появляется посередине (в лучшем случае) или вообще не формулируется явно, и его приходится вылавливать из движения текста, а само движение текста у него крайне быстрое.
Также у него приветствуются резкие скачки с темы на тему, так что можно легко забыть изначальную ветку обсуждения, постоянные реверсы и начинания с другого конца. Об опровержении аргументов оппонента можно вовсе забыть – достаточно вспомнить его дебаты с Джорданом Питерсоном, в которых Жижек просто отказался играть по правилам оппонента, переставил рамку дискуссии на сугубо свою территорию и вместо логических цепочек ломал позицию Питерсона через ассоциации, примеры и парадоксы, параллельно продолжая типичный для себя ассоциативный и хаотичный диалог обо всём подряд.
И таких явно раздражающих признаков жижековского мышления здесь много: текст
может показаться непонятным, нелогичным, местами спешит, местами медлит, всё время что-то повторяет и так далее. Я попытался, насколько это возможно, очистить текст от всего этого, но понятно, что таких манёвров избежать попросту нельзя. Так что придётся просто попытаться осмыслить увиденное.
Основная часть.
Перед тем как приступить к освоению основной части статьи, стоит дать определение одним из ключевых в данном тексте терминам:
Что такое Идея и кто такой лидер?
Идея – это концепт, который Жижек заимствует в первую очередь у Бадью и перерабатывает через фильтр Гегеля, Лакана и Маркса. В нашем случае Идея (с большой буквы) – это вечная, универсальная, транс-историческая сущность, которая существует независимо от любых исторических провалов, предательств или катастроф.
Оно представляет собой идею универсальной эмансипации – радикального равенства, справедливости, освобождения от эксплуатации, отчуждения и господства. Сам Жижек называет это «бессмертным стремлением к справедливости».
Она включает в себя четыре инварианта / константы:
Эгалитарная справедливость (равенство для всех).
Волюнтаризм (воля и движение вместо объективных законов истории).
Террор (необходимость радикального разрыва с прежним порядком).
Доверие к народу (массы как субъект).
В свою очередь, эта Идея выше любого человека-носителя (лидера, о котором мы поговорим дальше) и исторического воплощения. Оно переживает все свои воплощения, будь это сталинизм, поражения революций, предательства, НЭПы, провалы и так далее.
Само существование Идеи – это импульс радикального переизобретения в момент катастрофы, а не догма: то есть, когда в момент падения старых смыслов (например, старый смысл Революции), вместо того, чтобы попытаться их оживить, – попытаться переизобрести саму Революцию.
Идея сама по себе не действует как идеал в кантианском смысле – идеал Канта – это тот регулятивный идеал, к которому мы приближаемся, но не достигаем.
Здесь Жижек уже пользуется инструментарием Гегеля – Идея проходит через свои собственные провалы и противоречия, которые не уничтожают её, а очищают и делают её сильнее.
Французская революция ужасна, но Идея равенства воскресла сильнее.
Октябрь 1917 провалился в сталинизме и реках крови, но Идея коммунизма теперь ещё живее, чем раньше.
Теперь поговорим о лидере:
Лидер – это харизматичный носитель Идеи, который (кажется, что) воплощает Идею и пытается актуализировать её прямо сейчас; сам лидер – это то, через кого Идея обретает плоть и кровь, превращая лидера в живой знак Идеи.
Для своих последователей лидер – почти божество. Но в реальности он всегда не дотягивает, всегда проявляет слишком прагматичные шаги.
Он совершенный и несовершенный одновременно.
Отсюда и одновременная ненависть и любовь к лидеру – последователи обожают его за то, что он носит в себе эту трансцендентную Идею, но ненавидят его как человека, как того, кто загрязняет Идею; тем самым последователи всё время желают «очистить» его, «помочь» ему, то есть, по факту, стереть из него всё человеческое в желании достичь идеального, трансцендентного.
Ещё одно свойство лидера заключается в том, что он дарит последователям смысл.
В кризисные моменты (война, революция, экономический крах, потеря доверия к старым институтам, массовая тревога и дезориентация) люди видят, что старые объяснения больше не работают, всё привычное становится бессмысленным, мир теряется из-под фильтра контроля и видится хаотичным, бессвязным, угрожающим, где нет общей рамки, которая бы связывала события, страдания, надежды в когерентную картину.
В этот момент появляется потребность в чём-то, что даст смысл всему этому хаосу.
Как раз в этот момент лидер (или его имя, лозунг, образ) может стать таким источником. Он не обязательно добавляет новый глубокий смысл – часто это почти пустое или очень простое означающее («народ», «революция», «возрождение», «справедливость», «сильная рука», «наша идентичность» и так далее), которое само по себе ничего конкретного не значит.
Но когда оно принимается в центр проблем, происходит ретроактивное переосмысление – все предыдущие события, все страдания, неудачи и невзгоды вдруг получают объяснение. Мир вновь становится понятным, принимаемое мировоззрение кажется полным, даже если на самом деле это фикция, которая просто прикрывает фундаментальную нехватку и антагонизм.
Это загоняет видимый хаос в рамку, внутри которой всё обретает смысл в глазах последователей. Естественно, это никак не решает проблему Реального (травму, конфликт, смерть), но он её маскирует иллюзией полноты и единства.
Например, в Веймарской республике 30-х граждане воочию увидели крушение старых цепочек смысла: гиперинфляцию, массовую безработицу, нищету, национальное унижение, бессмысленность демократии, либерализма и классовой борьбы.
Это было время чувства тотального абсурда, цинизма.
Гитлер (важно оговорить, что Гитлера нельзя назвать эмансипационным лидером, так как он не попадает под константы Идеи, но я думаю, этот пример будет наиболее показательным) выступил как харизматичный лидер, который стал источником этого нового смысла. Добавив общие понятия (означающие, об определении которых также будет подробно обговорено позже), вроде «народа», и поставив проблему еврейского вопроса, он дал своим последователям смысл – «вот в чём была проблема», «вот кто был виноват», «вот куда надо идти», «вот за что нужно умирать».
При жизни лидер мнений или группы всегда разочаровывает. Он стареет, он ошибается, идёт на компромиссы, которые могут идти против его идей, проявляет слабость, раздражает, сомневается, проявляет своё «человеческое, слишком человеческое» и, соответственно, как реальный субъект, он не может быть полностью отождествлённым с Идеей, которую он стремится воплотить в реальности. Лидер всегда кастрирован, ограничен реальностью.
Идея, будь это Революция, Коммунизм, Царство Божие, Абсолютный бунт и так далее, остаётся чистой, абсолютной, а живой носитель в живом мире её загрязняет и ограничивает. Последователи это чувствуют и испытывают разочарование в лидере. Это структурный зазор, пробел в фигуре лидера – то, какова Идея, которую он хочет воплотить, и то, каков его исполнитель – сам лидер.
Пока лидер жив, пробел между субъектом и Идеей виден всем.
Этот структурный, вечный пробел, зазор наполнен как раз-таки этими реальными атрибутами, которые мешают слиянию лидера с Идеей; место зазора занимает, как уже озвучивалось, – ошибки, старость, компромиссы и прочие несовершенства.
Всё меняется с момента смерти.В терминах Лакана есть понятия первой смерти и второй смерти. Первая смерть – это та самая обычная, биологическая смерть. Сердце остановилось, мозг умер, организм прекратил функционировать.
Человек физически мёртв, но это не означает его конец в символическом смысле.
Тело может быть похоронено, оплакано, мертво, но символическая идентичность (имя, роль, Идея, которую он воплощал) продолжает жить в языке, памяти, идеологии и культуре. Вторая смерть – это уже исчезновение из символического регистра, когда его имя/образ полностью стирается из языка, памяти, идеологии и культуры.
Если бы вторая смерть произошла, лидер действительно умер бы навсегда: он стал бы просто исторической фигурой, которую можно легко забыть или окончательно опровергнуть и разоблачить.
Но лидер практически никогда не поддаётся второй смерти. Харизматичный лидер – пророк, революционер или, ещё лучше, мученик – практически никогда не умирает во второй раз. Все попытки его оскорбить, все попытки его разоблачить или выставить как посмешище терпят крах, так как сама фигура лидера больше не связана с реальным субъектом в реальном мире, который был ограничен и который был разочаровывающим. Он становится чистым означающим.
Для начала стоит разобраться в терминах.
Чистое означающее – это термин Лакана, который использует Жижек в контексте разбираемой сейчас темы. Сам Лакан позаимствовал эти термины у Соссюра, к которому мы сейчас и будем ссылаться.
По Соссюру означающее – это оболочка, внешняя и материальная, скорлупа, форма, звук.
Означаемое, в свою очередь, – это идея, смысл.
Например, звук Д-Е-Р-Е-В-О – это означающее. Понятие дерева как такового – это означаемое. У Соссюра, важно также сказать, означающее и означаемое – это равноправные партнёры в знаке. Слово и понятие рождаются вместе, зависят друг от друга. С Соссюром разобрались, теперь можно приступить к пониманию этих терминов у Лакана.
В начале стоит сразу сказать, что у Лакана модель Соссюра радикально переворачивается и переосмысливается под нужды его психоанализа, с его понятийным аппаратом. У Лакана схема означающего и означаемого переворачивается – означающее приходит первым, оно производит означаемое как свой побочный эффект.
Означаемое (смысл, понятие, идея) не предшествует означающему, оно возникает потом и только как следствие и всегда остаётся неполным, скользящим, нестабильным, способным меняться, мутировать и так далее.
Всё потому, что если бы означаемое (понятие, идея) было первичным, то смысл всегда оставался бы стабильным и надёжным, предсказуемым тезисом.
Но в реальности смысл всегда находится в движении – мы говорим одно, подразумеваем другое, а оговорка выдаёт третье.
Означающее не выражает готовый смысл – оно генерирует его через различия с другими такими же означающими; отсюда и полная доминация означающего, потому что именно оно заставляет смысл появляться и исчезать, а не наоборот.
А вот уже чистое означающее является более радикальным понятием.
Чистое означающее – это означающее, которое полностью оторвалось от любого фиксированного означаемого.
У него нет собственного содержания, оно ничего конкретного-то и не значит, но именно своей пустотой оно управляет всей символической системой.
При жизни лидер – это обычное означающее, которое привязано к телу, ошибкам, компромиссам, то есть ко всему реальному, мирскому.
После первой смерти всё человеческое, всё лишнее отпадает от его имени, и именно тогда он становится чистым означающим.
То есть, если говорить ещё конкретнее, отпадает то, что раньше занимало место в пробеле между лидером и Идеей. Отпадает всё то, что раньше заставляло последователей разочароваться в своём вожде, и отпадают все казавшиеся несовершенства в его фигуре. На месте зазора теперь рождается objet petit a; точнее, с зазора исчезают несовершенства, тем самым показывая нам ничто, что и есть objet petit a.
Сам objet petit a – это причина желания, то, чего мы на самом деле хотим, когда думаем, что хотим чего-то другого, остаток после символизации. Это ничто, вокруг которого крутится всё наше желание, но которое никогда нельзя получить полностью.
Например, когда ребёнок входит в язык и символический мир, он теряет прямой доступ к das Ding. das Ding – это, если говорить совсем просто, то самое настоящее счастье, которое мы вечно ищем, но никогда не находим. Лакан связывает das Ding с самым первым опытом удовлетворения, когда ребёнку казалось, что он един с миром и у него есть всё.
Когда мы входим в мир языка, это единство разрушается. Например, представьте, что вы всю жизнь ищете идеального партнёра. Каждый новый человек – это лишь заменитель. А das Ding – это тот самый недостижимый идеал, который на самом деле не существует в реальности, но заставляет тебя продолжать поиски. В нашем случае das Ding, от которого мы имеем objet petit a, – это сама абсолютность лидера. Это то самое нечто абсолютное, невозможное, неразделённое наслаждение / ужас / близость, которая воплощалась (или казалась воплощённой) в фигуре лидера при его жизни.
Лидер воспринимается последователями как носитель чего-то запредельного: абсолютности, чистой любви, справедливости, бунта – всего того, что выходит за рамки обыденного закона, компромиссов, морали, реальности. Этот das Ding – это то, что в нём кажется невыносимо притягательным и одновременно ужасающим. Для последователей живой лидер – это самый, возможно, ближайший к das Ding, почти его воплощение.
И как мы уже говорили, когда das Ding приходится полностью войти в язык, закон, культуру (в сам символический порядок по Лакану), оно почти полностью теряется и запрещается, становится частью истории, догм, интерпретаций и так далее.
Трагизм всего этого перехода заключается в том, что последователи видят в лидере самую доступную фигуру, через которую можно достичь das Ding – утраченное совершенство, а после смерти, так как лидера уже нет, их навевает грусть от того, что больше нет того связующего звена в виде лидера, которое бы вернуло их к das Ding.
В нашем случае то, что остаётся от этой утраты, – собственно, сам objet petit a. Это кусочек, который выжил в символическом мире.
Это именно что причина желания, а не сам объект желания. Мы думаем: «Я хочу эту машину / женщину / власть». Но на самом деле мы хотим objet petit a – то самое нечто, которое заставляет нас желать. А как только мы получаем желаемое, наше желание вновь переходит на следующий объект, потому что настоящий объект был не вещью, а ничто.
После смерти лидера именно зазор между Идеей и мёртвым носителем становится objet petit a – осталась чистая пустота, и эта пустота теперь причиняет желание последователям. Оно не даёт им что-то, а заставляет их желать бесконечно, и именно поэтому движение не исчезает. Лидер умер, но последователи не могут перестать его желать; они чувствуют, что должны продолжить его дело, должны сделать так, как он когда-то хотел, но так, как было при лидере, уже не будет.
Именно поэтому для продолжения дела каждый пытается найти «настоящего» Че Гевару, «настоящего» Ленина и «настоящего» Христа.
Одни говорят, что «он был за рынок», другие – что «он был за план», третьи говорят нечто другое, и так далее, и всё ради того, чтобы найти идеальную точку отправки, чтобы возродить истинное и успешное движение, и при этом их жажда не утоляется.
Так как objet petit a никогда не удовлетворяет, чем больше последователи желают мёртвого лидера, тем больше они голодают по нему и воссоздают фантазм, абсолютный культ вокруг него.
Почему мёртвый лидер сильнее живого?
Живой лидер закрывал зазор своими недостатками, что означает, что желание группы было ограничено бесконечным разочарованием. Мёртвый лидер же открыл зазор полностью и дал нам objet petit a, который теперь работает в чистом виде.
Последователи уже не могут разочароваться в нём – в нём ведь ничего человеческого: нет тела, нет новых ошибок. Но и не могут удовлетвориться, поэтому страсть растёт.
Они бесконечно пытаются догнать утраченное совпадение лидера с Идеей.
Но чего они добиваются, если что при жизни, что после смерти никакого реального тождества между лидером и Идеей никогда не было и не может быть на Реальном уровне?
Они добиваются не реального совпадения, а фантазии о нём – фантазии о том, что такое совпадение было возможно, было почти достигнуто, что оставалось совсем немного, но было утрачено из-за внешних обстоятельств, компромиссов, человеческой слабости, предательства соратников и так далее.
Фантазия всегда строится вокруг утраченного объекта, который никогда не существовал в полной мере.
Но для того, чтобы движение продолжалось, нам нужна идеальная формула жажды последователей – то, что заставляло бы их продолжать дело.
Если бы совпадение было бы реально достигнуто при жизни лидера, желание бы попросту угасло, потому что мы бы получили объект и перестали хотеть. Это не то.
Если бы оно было признано полностью невозможным, то тоже угасло бы, потому что привело бы к депрессии, меланхолии и отказу от борьбы. Тоже не оно.
Но эта заводящая фантазия, что «оно было почти достигнуто, но утрачено», – это то, что держит желание живым и бесконечным. Идеальный итог.
Теперь можно верить, что настоящее совпадение с Идеей было возможно и было доступно, если бы не помехи, которые, если найти того самого «настоящего» [вставьте имя любого пророка / мученика / революционера].
А как они найдут этого «настоящего»?
Конечно, через бесконечную перетрактовку и радикализацию, которая подпитывается этим самым objet petit a.
Классический пример:
Ленин был за НЭП? → «Нет, это была тактика, он на самом деле хотел…»
Ленин был авторитарен? → «Нет, это искажение, настоящий Ленин был демократом…»
Ленин был за террор? → «Да, и это правильно, потому что…»
Каждая трактовка претендует на то, что именно она наконец-то поймала «настоящего».
Но objet petit a ускользает – поэтому трактовок становится всё больше, они становятся всё более крайними и противоречивыми. И этому нет структурного конца в том смысле, что сам зазор бесконечен, вневременен.
Но исторический выход есть – признать ложность старых цепочек, изобрести заново революционный проект в новой катастрофической констелляции, не ждать «идеальных условий», изобрести новую политическую форму, совершить кьеркегоровский прыжок веры в абсурд нынешней ситуации и взять на себя всю ответственность за последствия.
И, возможно, именно тогда появится нечто новое.