Постановка проблем.
Квентин Мейясу задал проблему корреляционизма, где соучастие объективного мира и мышления образует непреодолимый горизонт всякой мысли. Тем самым ангажируются антропоцентричные ориентации в динамиках открытия знаний о мире, где локальная позиция человеческого, в своем упрямом очеловечивании, оказывается запертой в когнитивном капкане замыкания. Наука и научная строгость концептуализируют исследовательские интенции сквозь призму человеческого - ограниченного и несовершенного человеческого, неспособного выкарабкаться из эпистемологических яслей, чтобы осознать, что мир не вращается вокруг него. Мейясу конструирует концепт контингентности в качестве идейного оружия, отсекая принцип существования вещи от всякой каузальной необходимости, но при этом имплицитно инфицируя условия существования требованием изменения. Это генерирует новые эпистемические тупики, ведь всякая мутация и знание о другой-вещи - это императив строгой дифференциации между другой-вещью “для-меня” и реальностью “вне-меня”.
Во-первых, контингентность подвергается виртуализации на основе знания об изменяемости, а во-вторых, оперирует изменением как своей алгоритмически заданной данностью. Я не ставлю в качестве своей задачи критику проекта Квентина Мейясу, скорее наоборот: концептуальное исследование основания контингентности, в котором проблема изменчивости не была достаточно эксплицирована, чтобы избежать сползания в виртуализацию или каузализацию принципа возможности вещи стать иной.
И чтобы завести двигатель, среагировав на сигнал старта, необходимо начертить разметки, вдоль которых будет синтезирован фундамент для новой проблематики. Ведь, так или иначе, всякая проблема запускает кибернетические петли негативной обратной связи, выстраивая архитектуру обороны и мобилизуя эпистемические иммунные ответы перед угрозой вторжения извне.
Первой тактической задачей становится поиск механизма дистанцирования курса изменяемости от виртуализации, что неразрывно связано с механо-динамикой становления. Здесь обнажается первый концептуальный узел: насколько тотально становление детерминировано концептуальным аппаратом мышления или же слепыми регулярностями повторяющихся событий? Ведь интуитивно верно утверждать, что за каждым изменением вычищаются одни возможные траектории становления и жестко фиксируются другие, что само по себе образует серьезную проблему для дальнейшего исследования.
Вопрос о становлении.
Проблема становления - это античная материнская плата, на которой перепрошиваются алгоритмы связи, адаптируясь к эпистемическим требованиям и локальным условиям различных эпох. Я не буду блуждать по периферии, а прямо противопоставлю различные модели становления и концептуальные интенции, нацеленные на них. Здесь вполне уместно выстроить градиент от радикального корреляционизма к попыткам дистанцирования от диктатуры человеческого сознания.
Для Гегеля становление носит конституирующий характер, уклоняясь от траекторий как абсолютной определенности, так и слепой неопределенности. Курсируя между фазами мутации и кристаллизации, становление избегает, но одновременно и синтезирует в единой машинерии как ничто, так и бытие. Это единый поток двух асимметричных направлений, типичный для спекулятивной логики Гегеля, где разворачивается фундирование столкновения. То есть когнитивная навигация, даже локализуя определенность в становлении, обречена не только фиксировать неизбежность этой динамической борьбы извне, но и признать, что внутри самого разума будет разворачиваться война репрезентаций. Таким образом, становление таит в себе взрывоопасную гремучую смесь противоречивости, где кристаллизация (определенность к “спокойствию” - что для Гегеля уже есть определенность) выступает лишь триггером для дальнейшего возмущения и беспокойства. И здесь имплицитно заложено зерно, точки подключения между Гегелевским и Ницшеанским становлением. Я говорю о вполне очевидной интуиции: более интенсивный энергетический потенциал всегда вытесняет в небытие потенциал менее интенсивный.
Не имеет смысла дискутировать о том, прав или не прав Гегель в рамках своих идей о становлении, однако трудно заявить, что его позиция является контринтуитивной. Действительно, становление равно как демонтирует, так и созидает; это пространство непрерывных утверждений и негаций. Однако вся эта геометрия намертво привязана к горизонту сознания, ведь, как известно, бытие и мышление в гегелевской системе едва ли не также тождественны, как и для Парменида.
Становление вне-сознания, слепое бессознательное становление - это объективная реальность, расторгнувшая договор с наблюдателем и существующая вне всякой зависимости от его майнд-системы. Концептуальный сбой заключается в следующем: насколько эпистемически валидно вообще заводить речь о становлении, когда человеческий нарциссизм не знает пределов, остается слеп к своему возможному вымиранию и, более того, - не желает и не способен помыслить гибель мышления?
Так или иначе, концепт становления латентно содержит в себе телеологическую иллюзию завершения и формы в самом своем корне; он предполагает процесс достижения - морфогенеза или определения. Можно сформулировать эту мысль более радикально: процесс дифференциации, различения. То есть наша концептуальная задача - определить сущность становления вне симбиотической связи с человеческим мышлением. И даже если бы мы попытались помыслить процесс оформления или перехода в сущность абстрактно, здесь уже имеет место быть прогноз. Это прогноз, базирующийся на циклической повторяемости события, на его паттернах и регулярностях, зыбкость или устойчивость которых всецело детерминирована пространственной криптографией - шифрацией места. Он зависит от локальных условий при соответствующем масштабировании сред - геометрий, внутри которых локальные правила работают вопреки любым универсальным нормативным предписаниям о сущности. На этом уровне абстракции наивное предположение о том, что становление вообще обязано приводить хоть к чему-то, терпит окончательный крах.
Анри Бергсон концептуализировал человеческую потребность в разделении и дифференциации как когнитивный интерфейс взаимодействия с пространством. Сам же Бергсон пытается перекодировать время, сепарируя его от пространственной привязки и переосмысляя в качестве чистой длительности (durée). Таким образом, пока наука очеловечивает реальность, пытаясь аналитически дифференцировать и нарезать ее на кинематографические кадры, парализуя движение для его эпистемического захвата, - длительность, напротив, разворачивает поле гетерогенного взаимопроникновения, где процессуальность генерирует множества пересекающихся и уходящих за горизонт когнитивной навигации сингулярностей (точек-событийности). Делёз в дальнейшем интегрирует в этот механизм концепт виртуальности, описывая континуум сил и интенсивностей, которые постоянно порождаются через новые волны актуализации.
Как тогда разрешить эпистемическую проблему виртуализации становления? Концептуальный вопрос-крючок, запускающий алгоритм виртуализации, - это вопрос «чем?». То есть сама постановка вопроса, попытка найти субстанциальную опору, заставляет нас насильно приковывать становление к структурам мышления. Бергсон пытается взломать эту проблему через концепт Élan vital (жизненного порыва) - вектора, согласно которому сущности не имеют жестко запрограммированного финала (телеологии), их морфогенез разворачивается имманентно. По своей природе вещи, пребывая в непрерывной машинерии движения, не стремятся к целям, заданным человеческим разумом; им совершенно не обязательно следовать жестким траекториям, чтобы осуществиться, а само не-актуализированное формирует резервуар виртуального материала для конструирования будущих мутаций. Проблема “жизненного порыва” у Бергсона, однако, заключается в слепоте к сдерживающим силам. Отрывая становление от пространственности, он спотыкается об потаённые детерминизмы, которые сам же вскрывает на примере животного мира, проводя разделение между инстинктом и интеллектом, трудом и творчеством.
Совершенно очевидно, что проблема становления заложена в основаниях понимания сознания, определяя контуры его когнитивного горизонта и протоколы эпистемического обуздания доступа к реальному. Насколько становление вообще присуще реальному самому по себе? Ведь даже подвергая фатализм негации, мы так или иначе дискурсивно размечаем его, инфицируя им понятийную среду. Проблема становления строго коррелирует с проблемой доступа - с навигационными возможностями помыслить те или иные страты реальности, где мышление будет обладать достаточными легитимными компетенциями для концептуализации Реального.
“Вымирание мышления непознаваемо, но мыслимо. Познать вымирание мышления - значит познать необузданное мыслью реальное. Эта необузданная реальность выходит за рамки эпистемической сферы.”
(Мэтт Розен, "Спекулятивный Аннигиляционизм")
Мэтт Розен в этом топосе абсолютно точен: отсюда произрастает проблема всякого исхождения, генезиса поиска первичного кода. Где и связи с чем произошел первый сигнал? Так или иначе, любой вопрос о природе становления, как и факт его симбиотической зависимости от мышления, загоняет нас в тупик, где мы остаемся один на один перед холодной бездной вопроса о том, что вообще представляет собой реальное, расторгнувшее договор с наблюдателем.
Одной из попыток радикальной де-антропологизации наблюдения и выстраивания независимых протоколов доступа к Реальному выступает концептуализация “иного доступа” как такового. Этот нечеловеческий курс навигации оказывается интегрирован в плотную машинерию множественных имманентных шифраций - криптографий. Всякое материальное или динамическое действие шифрует топологию мест и телесность объектов. Данный тезис опирается, прежде всего, на научно-археологическую парадигму, чей фундаментальный концептуальный баг всё еще кроется в изначальной привязке к ангажированному, когнитивно-привилегированному наблюдателю.
Становление в этой оптике - это строгий процесс пространственной шифрации: предыдущие фазовые состояния впечатываются в материальную память объекта (особенно если они подвергли его структурной деформации), но неизбежно перекодируются и затушевываются слоями новых актуализаций. Однако такая теоретическая позиция майнд-системно уязвима, связи с тем, что она инициирует протокол бухгалтерского учета тех или иных состояний и позиций, где каузальная необходимость их взаимного влияния диктуется исключительно временными регулярностями - ритмами деформации. Следовательно, сам характер шифрации как машины становления, стремясь дистанцироваться от человеческих когнитивных ритмов, должен в первую очередь концептуально определить механику этого становления, а также строго конституировать терминальную границу эпистемического доступа для познания. Иначе говоря, любая попытка картографировать становление как простую эскалацию различий или отделение объекта от его собственной изначальности - неизбежно устанавливает саму эту изначальность в качестве антропоцентричной точки отсчета (координатного нуля наблюдателя).
"Сторонники теории однозначного бытия как различия (в которой теория—лишь еще одно различие в бытии), в сущности, подменили вопрос «Какие различия реальны?» утверждением реальности различий: различение становится единственным и достаточным критерием реальности. Если бытие - это различие и только различия реальны, тогда традиционная метафизическая задача «разделять все на виды, на естественные составные части» с помощью правильного познания бытия может быть вытеснена за счет возвращения мышления непосредственно в бытие с целью получить не-репрезентационную интуицию бытия как реального различия. Это был бы делёзианский вариант."
(Рей Брассье, "Понятия и объекты")
Иначе говоря, постулирование того, что вещь способна контингентно - то есть абсолютно свободно от всякой необходимости, беспричинно - подвергнуться мутации, по сути лишь информирует нас о разнице между объектом “до” и “после” этого сдвига. То есть фиксация изменения на фоне онтологического различия, сама регистрация этого перехода - это когнитивная ловушка. В ней доступ вырождается в конструирование фундамента для классической Юмовской “привычки”: запечатления изменений, где слепое ожидание регулярностей маскируется под объективное знание.
Юджин Такер в своей работе “В пыли этой планеты” производит топологическую демаркацию миров, опираясь на архитектуру эпистемического доступа. Существует достоверный, как сказал бы Хайдеггер, публичный мир озабоченности - Мир-для-нас (World). Также существует Мир-в-себе (Earth), оказывающий глухое материальное сопротивление нашим попыткам ассимилировать его в категорию “для-нас”, хотя концептуально мы всё еще способны его мыслить и дискурсивно размечать. Именно здесь захлопывается классическая корреляционистская ловушка когнитивных границ: освоение недоступного лишь расширяет сферу доступа, но не аннигилирует саму непроницаемость Внешнего. Доступное растет и спотыкается на ровном месте о новое недоступное противоречие. Строго говоря, пока функционирует антропная сфера доступа, глупо было бы говорить о том, что недоступное когда-либо останется лишь пережитком прошлого.
Далее Такер вводит концепт Мира-без-нас (Planet), предлагая направление деантропологизации взгляда, который, тем не менее, никогда не остается стерильным, не остается концептуально незамаранным человеческим. Чем именно он замаран? На каком основании мы вообще смеем говорить о планетарных масштабах Мира-без-нас? Это скорее риторический вопрос, вновь возвращающий нас к вопросу о компетентности человеческого когнитивного аппарата и к самой попытке синтезировать нечеловеческое мышление. Хотя второй вариант далеко не так безнадежен, как может показаться на первый взгляд.
“И в определенном смысле мир-без-нас находится не по ту сторону Мира (мира-для-нас) или Земли (мира-в-себе), а в каждом разломе, аномалии, лакуне этого Мира и этой Земли.”
(Юджин Такер, “В пыли этой планеты”)
В дальнейшем развертывании текста Такер форсирует тезис, с которым остаюсь солидарен и я: проявленные выше онтологические аномалии принуждают нас выходить за предел философской методологии. И здесь мы либо запускаем машинерию расширения границ концептуального творчества, либо уже напрямую, с радикальной позитивистской наглостью, тычем архи-ископаемыми - снимками МРТ и костями динозавров - прямо в лицо читателю. Тогда остается мыслить иные способы концептуализации становления, исследуя при этом границы способов философствования.
Мой первый ответ будет лежать скорее в плоскости концептуальной инженерии, нежели в поле классической науки. Он базируется на доработке понятия шифрации, осуществляемой посредством ускользания от антропологического затушевывания “данности” как ложной точки исхождения (первичного генезиса). В этом топосе перед нами обнажаются два кардинально асимметричных вектора проблематики. Первый вопрос: как мыслить или не-мыслить само это исхождение? И второй: как вообще коррелируют машина философствования и генезис исхождения?
Происхождение и переходы.
Знаменитая позиция Жиля Делёза заключается в том, что философия - это прежде всего творчество. Причем творчество строго определенное, основанное на сотворении концептов - концептуальных пространств, из которых становится возможным дальнейшее исхождение. Делёз определяет философа как творца концептов, где одни концептуальные узлы, пересекаясь с другими, запускают непрерывную линию становлений и взаимных деформаций.
“Концепту требуется не просто проблема, ради которой он реорганизует или заменяет прежние концепты, но целый перекрёсток проблем, где он соединяется с другими, сосуществующими концептами”.
(Жиль Делёз, Феликс Гваттари, «Что такое философия?»)
Таким образом, концепт переживает свое становление, двигаясь вдоль заданных векторов развития. И само это становление встраивается Делёзом в логику развертывания концепта, который так или иначе уже сконфигурирован очерченным проблематическим полем. Так или иначе, практическая задача упирается в требование обоснованности, отчаянно нуждающейся в фундаменте, на котором она будет реализована. Отхождение или исхождение - это мета-вопрос самого вопроса, эпистемическая компетентность которого будет верифицироваться через критику или постановку самой проблемы.
Только вот парадокс в том, что сама апелляция к первичному основанию заталкивает нас в слепую зону незнания. Заражаясь иллюзией оснований, мы превращаемся в машины, раз за разом исполняющие один и тот же забагованный алгоритм. Точно так же гуманизм эпохи Возрождения, догматически утверждающий (именно утверждающий) уникальность и центральное значение человека в мире, базировался исключительно на локальном незнании и когнитивной неспособности вообразить ксено-агентов во Вселенной. Подобно этому и классический рационализм, постулирующий уникальность ratio и вытесняющий на периферию сознания иных обитателей Земли, выстроен в первую очередь на незнании о принципиально иных, чужеродных формах разумности. В сравнении с этим потенциальным Чужим наша раса (пусть и разнообразных, но всё же приматов) обладает лишь ограниченной квази-разумностью. И даже наше текущее рассуждение об Ином всё еще опирается на контуры этого незнания. Задача философии здесь заключается в обосновании миров, в которых будут налаживаться острова устойчивости.
Основываясь на вышесказанном, вполне легитимно выдвинуть следующий тезис: классическое исследование становления уже изначально (фундировано) сводит его к простому переходу от одной утвержденности к другой. Оно видит в нем целостный или гетерогенный, но неизменно непрерывный процесс достижения новых оснований. Напротив, радикально деантропологизированный взгляд на становление обязан отбрасывать любые попытки заложить фундамент, результатом которого становится лишь дальнейшая категоризация и дифференциация того, что уже обосновано. Но эта новая позиция не должна просто отталкиваться от привычных критических оснований антропоцентризма; здесь требуются принципиально иные навигационные ракурсы, позволяющие не-говорить, становясь.
До сей поры фундаментальным основанием для интенции нечеловеческого становления являлся вопрос о репрезентации. Само рассуждение неизбежно буксует в попытках выговориться касательно того, как вообще возможно концептуализировать доступ к Реальности и становление по отношению к ней. Этот вопрос носит сугубо гносеологический (эпистемологический) характер, и здесь мы, хотим того или нет, скатываемся в один из классических методов и в одну из антропных позиций познания. Так или иначе, творчество концептов плетет свою навигационную паутину строго в соответствии с прагматической нуждой паука. Только всё дело в том, что паук никогда не станет ловить самого себя. Он попросту не знает, как выхватить себя из слепого пятна собственного когнитивного аппарата и обнаружить в качестве объекта. И здесь нет места позиции жертвы, он скорее пленник. Он - слепой агент локальности. Точно так же и эпистемический маршрут понимания, познания или артикуляции модели становления органически не способен осмыслить сам себя извне.
Позиция Делёза относительно организации концепта примечательна тем, что он не говорит о времени в привычном, хронологическом смысле. О том линейном моменте, когда на размеченном поле эти концептуальные узлы пересекаются, чтобы пережить становление. Суть в том, что любое метрическое изменение, любой переход от состояния А к состоянию Б говорит об онтологическом отличии и наличии. Мало сказать, что объект пережил структурную деформацию, он продолжает существовать в качестве иного. Однако концепт будто бы помнит свои генеалогические корни, хотя и криптографически шифрует их в своей плоти. Становление философии подобно платоновскому миру эйдосов, игнорирующему время, существующему в стерильной вечности и становящемуся в “не-становящемся” (хотя для самого Делёза это, скорее, время Эона, чистое виртуальное событие). И всё же Делёз оставляет в становлении концепта привычный для человеческого осмысления паттерн процесса. Так или иначе, постулируется наличие события, в котором разнородные линии стягиваются в единый узел.
Антропоцентричность взгляда на становление заключается в той майнд-системной позиции, согласно которой оно рассматривается исключительно в качестве темпорального процесса, где наличие перехода конституирует наличие времени. Невозможность помыслить переход от одного состояния к другому вне времени - это эпистемический тупик для всякого человеческого осмысления. Но как лишить становление процессуальности? Как вырвать его из хронологии? Здесь лучше всего подходит криптографическая метафора, согласно которой акт сокрытия является абсолютно прозрачным и знакомым для самого алгоритма-шифровальщика, но остается враждебным, чужеродным или недоступным для непосвященного.
Учёт времени влечёт за собой каскад эпистемических дифференциаций, отбрасывающих свои яркие краски на холст корреляционизма. Но и намеренное избавление от времени, равно как и излишний фокус на его отсутствии, заставляет нас ещё больше говорить о нём, непрерывно ведя учёт его отрицания - даже в большем объеме, чем если бы мы от него не отказывались. Вторая концептуальная проблема - это виртуализация, развертывающая актуальность через линии вариативностей, где всякое представление об “ином” уже впутывает мышление в сети пространств виртуальных сред. И здесь кроется ловушка: сама наша репрезентация этого виртуального резервуара всё ещё остается делом рук антропоса, конструирующего интерфейс под свою озабоченность (в Хайдеггеровском смысле Besorgen нем.). Отсюда ясно: относительно избегания капканов майн-системности, наиболее валидным шагом будет демаркация. С одной стороны, стоит выделить хроноположительную активность, результатом которой отчасти является и сам наблюдатель (ведь он эксплицирует её для самого себя). С другой - необходимо концептуализировать принципиально иное, независимое от субъекта, но всё же поддающееся артикуляции становление.
Хроноположительное становление - наиболее близкое к бергсоновскому витализму - стоит рассматривать как гетерогенность процессов, протекающих в едином поле одновременности. Но сам генезис и речь о них остаются замаранными антропной памятью субъекта (в чем объективная материя, разумеется, не виновата). Чтобы очистить этот тип становления, в нём достаточно аннигилировать процессуальность, сохранив за ним строго хроноположительный статус. То есть, абсолютизируя гетерогенность событий во времени, мы переводим речь с непрерывного изменения на переходы: от одного состояния «А» к другому состоянию «А», подвергшемуся контингентному скачку. Хроноположительное становление - это машинерия переходов, единственным основанием которых выступает чистая возможность изменения. Такое становление можно с полным правом назвать становлением по Мейясу, ведь к подобной модели он приходит, отскабливая от объективной реальности догму каузальной необходимости, но при этом возводя контингентность в ранг нового Абсолюта. Для простоты можно назвать эту модель ребристым или рифлёным становлением, каноничным для отца спекулятивного реализма. Сама эта «ребристость» заключается в том, что множественность переходов определяется линиями градаций и реконфигураций, в ходе которых непрерывная длительность схлопывается в подобие электрокардиограммы.
Вторая модель - это криптомутационное становление. Если первая модель базировалась на повышении и понижении интенсивностей, обосновывая условия переходов от одних состояний к другим, то криптомутационная машинерия исключает и линейное время, и метрические переходы, равно как и всякие фундаментальные основания. Модель такого становления базируется на расчеловечивании взгляда на изменяемость, признавая, что всякое наблюдение за изменением диктуется исключительно инстинктивной потребностью различать. Мутационность заключается в деформированности и принципиальной невозможности локализовать точку невозврата: тот самый момент, где «А» стало промежуточным «АБ», чтобы окончательно стать «Б». Метафора мутации здесь катапультирует объект в положение вне всякого изначального исхождения; его способ существования детерминируется линиями локальных условностей ровно в той же мере, в какой и им самим, но при этом для объекта нет никаких онтологических препятствий для непредсказуемого выхода за пределы заданной регулярности.
Однако прекращение «быть А» (как внутри заданных условностей, так и за их пределами) должно быть артикулировано не через классическое различие и не через тождественность. Его основой должна стать сама крипто-мутация, под действием которой объект переживает сложную симбиотическую связь со своими структурными отражениями-двойниками. Я предлагаю здесь строгую виртуальности - идею отражений слоистости, где все возможные вариации всегда уже учтены. Вариант преобразуется в инвариант.
Рифленое (ребристое) становление вырывается из майнд-системных тисков корреляционизма, постулируя абсолютную независимость беспредельного множества становлений в длительности, уходящих далеко за горизонт человеческой воли. Всякий скачок интенсивности, где градация переходов в одной и той же топологической точке одновременно и нарастает, и убывает, структурно схож как с радиоволнами, так и с кардиограммой. Каноничное становление, работающее на материнской плате спекулятивного материализма, - это становление переходов, где кантовская вещь-в-себе навинчивается на зубчатое колесо, прокручивающее множество одновременностей на самом себе, подобно кинематографической пленке. В этой геометрической модели нет субъекта-законодателя, который проецировал бы свои когнитивные интенции на реальность, чтобы очертить её границы. Есть только сама вещь и её чистая возможность стать другой - возможность, которая ничем не детерминирована, кроме самого принципа становления.
Однако именно здесь и обнажается баг ребристого/рифленого становления: оно всё ещё базируется на дифференциации. А как было обговорено выше, дифференциация (или сама способность различать) намертво связана с когнитивными паттернами человеческого мышления. И здесь остаются лишь два навигационных маршрута. Либо полностью отказаться от рифленого становления, либо взгромоздить его на рельсы ингуманизма или ксено-шифтерства. В рамках ингуманизма мы бы постулировали, что мышление не принадлежит исключительно человеку (открывая возможность абиологизации разума). В случае же ксено-шифтинга логичнее заявить, что существуют принципиально иные, чужеродные проявления мышления, которые могут быть паразитически вложены в наш собственный когнитивный аппарат.
Криптомутация, напротив, не дифференцирует подобно рифленому становлению, где фиксируется разница между состоянием «А» и ставшим-другим «А». Во-первых, она концептуализирует становление как сеть упускаемых инвариантов объекта; она говорит о том, что прежде всего существует мутация - слепой промежуток между переходами, исключающий саму процессуальность этих переходов. Объект лишь связывается со своими инвариантами: подключаясь к отражениям-двойникам, он в первую очередь криптографически шифрует свой текущий аватар, который никуда не исчезает. За процессом становления в криптомутации тянется хвост эпистемического шума, замыкающего акт извлечения отражения в аутистическом коконе объекта. Каждый раз, когда познание устремляется к тому, чтобы расшифровать этот процесс или переход, разум попадает в ловушку самоиллюзии: мутация ошибочно воспринимается как процессуальная трансформация.
Тем самым объект каждый раз мутирует, не позволяя когнитивному аппарату схватить себя “концептом”. Можно сказать, даже больше: объекты генерируют криптографическую слепоту не только в сторону мыслящего наблюдателя, но и в сторону друг друга, допуская слепую хаотичность в извлечении отражений из общей слоистости. Отсюда становится ясно, что мутация не равна изменению, потакающему процессуальности или линейному времени. Криптомутация вращает многомерный кристалл слоистости, проецируя его отблески в текущую конфигурацию реальности, которую познанию ещё только предстоит расшифровать, проникая сквозь само это вращение. Не меняясь онтологически, объект задействует алгоритмы пересборки собственного фасада, где каждая его грань смотрит в разные слои реальности.
Резюмируя, можно утверждать, что рифленое становление и криптомутация образуют симбиоз, дополняя друг друга там, где у каждого обнаруживаются изъяны и уязвимости. На проблемные зоны криптомутации (вопросы о механике изменения или интеграции в строй текущей актуальности) ребристое становление дает ответ через внедрение движка контингентности.
Становление не-ставшим.
Внешняя динамика сред - как локальных, так и глобальных - игнорируется слоистой коннекцией объекта. Последний лишь входит в фазу топологического резонанса со своим слоем, где поворот кристалла инвариантов игнорирует каузальность и причинность вовсе. Такое криптомутационное становление априори содержит информацию обо всех возможных ставших положениях и позициях объекта, а при масштабировании от локального к глобальному - и о позициях самого места. Места шифруются характерными для них пространственными условностями, где мутация объекта становится одновременно и мутацией места. Такая мутация ускользает от человеческой памяти, тем самым избегая ловушки виртуализации. Скачкообразное рифленое становление Мейясу постоянно рискует оказаться скомпрометированным в своих связях с мышлением, ведь оно учитывает “знание” (или даже воспоминание) об условиях независимости вещей от разума - а это прямая виртуализация и подмена одних антропных условий другими. Второй концептуальной уязвимостью является научная аргументация Мейясу, выстроенная вокруг архи-ископаемого. Археологический дискурс неизбежно остается антропоцентричным: в силу специфики исследований сам акт научного открытия и интенция субъекта отождествить находку с уже известным ставятся превыше слепого материального процесса.
Криптомутация же остается слепой и стремится ослепить других. Тем не менее, она помнит, ведь в алгоритм шифрации всегда заложена матрица сохранения. Сохранения, в первую очередь, самого момента мутации. Эта неорганическая память ни к чему не обязывает: она не утверждает, что прошлое диктует условия будущему, поскольку такая память в принципе исключает линейное время. Если рифленое становление всё ещё орудует человеческой памятью, коррелирующей со временем (даже если сама контингентность от него не зависит), то криптомутация - это звериная и вещественная морфо-память. Это геологические зарубки на скалах и слепые мутации ДНК.
Сославшись на развитие ДНК, здесь стоит подчеркнуть важнейший момент: животное не помнит сознательно. Всё время, все бесчисленные становления его вида спрессованы в его темной энтелехии (морфологическом архиве). Животное не способно обратиться к этой памяти, но сам его способ существования жестко задан характером резонансов с инвариантными отражениями. Последние предлагают ответ на проблему отказа от линейной потенциальности и времени, свидетельствуя в первую очередь о топологическом сосуществовании актуальностей: о том, что в слоистом резервуаре криптомутации киты до сих пор живут на суше. Криптомутация подобна этому моменту, но эксплицирование её ДНК - это уже совершенно иной концептуальный вызов. Это вопрос уже не-ставшего.
В рамках типичной когнитивной оптики для “не-ставшего” характерно представление об упущенном потенциале и фантомной репрезентации того, “как могло бы быть”. Это мысль-парадокс, в которой попытка помыслить иное становление в текущей конфигурации - то, как именно реализуется та или иная возможность, - вновь отбрасывает нас на плоскую линию возможного. Очевидно, что такая репрезентация становления регрессирует к классической аристотелевской ловушке потенциальности. Если же рассматривать проблему не-ставшего согласно холсту рифленого становления, картина обрастает куда большим количеством деталей. Для рифленого становления в принципе отсутствует категория “не-стать”. Существует исключительно возможность “стать-иным” и ничего сверх этого, ведь реальность вещи намертво прикрепляется к самой её возможности существовать и становиться. Речь о возможном провоцирует прогнозирование, реалистичность которого базируется на локальных условиях самой этой реалистичности - на слепых регулярностях.
Мэтт Розен выходит за пределы рифленого становления, задействуя аппарат спекулятивного аннигиляционизма. Его эпистемическое дистанцирование не является эксплицитным по отношению к становлению, однако концепт не-ставшего признаётся им через проблематизацию попыток помыслить вымирание мышления. Проблема выстраивается вокруг приведенного им кейса об исследовании жизни австралопитека и когнитивной слепоты перед мыслью о его вымирании. И здесь проблему не-ставшего для рифленого становления можно концептуализировать следующим образом: вымирание вида мыслится археологом через научную некромантию, говорящую о не-ставшем существе. Для рифленого становления такой момент не-ставшего - это уже нечто, допустимое к актуальному существованию исключительно в силу власти Гиперхаоса (радикальной возможности вещей и законов изменяться вне всяких правил и достаточных оснований). Это точка, где все каузальные условия сходятся на отсутствии, но парадоксально конституируют остаточные следы присутствия, где возможность артикулировать нечто расширяет предел возможного.
Для криптомутации проблема не-ставшего генерирует куда более плотный массив вопросов, на первый взгляд, не оставляя шансов вообще с чего-либо начать. Всё дело в том, что при первичном анализе этой модели может показаться, будто криптомутация решает этот вопрос априори. Решает, так и не взявшись за него, постулируя, что “всё, что могло произойти, - уже произошло”. Значит ли это, что не-ставшее просто не могло произойти, и на этом дело с концами? Здесь всё куда сложнее. На самом деле, тезис о тотальной реализованности всего возможного, напротив, лишь инициирует проблематизацию того, что уклонилось от становления. Как было концептуализировано выше, модель криптомутации предполагает пространственное развертывание одного из уже наличествующих инвариантов объекта. Иначе говоря – переход и различие для криптомутации онтологически невозможны потому, что объект представляет собой единый гипер-блок со всеми его инвариантами, где поворот одной из его граней лишь провоцирует мутационный сдвиг. Все грани находятся в состоянии перманентной криптографической шифрации; любая инъекция из пространства слоистости открывает локально дешифрованную лакуну, которая ошибочно считывается человеческим мышлением как типичное процессуальное становление. Следовательно, то, что “не-стало", принципиально не подлежит алгоритму шифрации. А поскольку оно не может быть зашифровано, оно радикально выпадает за пределы линии мутаций. Но заявить о его невозможности, предварительно не прояснив саму природу этой невозможности для криптомутации, - равносильно поднятому белому флагу.
Для криптомутационной машины всё уже произошло. Мутируют исключительно позиционные координаты, которые никак не провоцируют онтологического становления отдельно взятой локальности. Она (локальность) лишь “рендерится”; любая дифференциация здесь является лишь комбинаторной перетасовкой фазовых состояний, а не становлением. Именно поэтому сама гипотеза о возможности “не-ставшего” является для криптомутации фундаментально контринтуитивной.
И здесь фокус переводится в сторону совершенно иного онтологического измерения. Статика допускает одновременное происхождение всего, поскольку это выступает концептуальным компромиссом и попыткой закрыть глаза на проблемы взаимодействия локальных и глобальных условий. О чем именно здесь речь? Квентин Мейясу, осознавая проблему корреляционной зависимости воспринимающего субъекта и воспринимаемого объекта (атакуя «коперниканскую революцию» Канта, на деле оказавшимся антропоцентричным капканом), задаёт в качестве универсального условия существования принципиально нечеловеческий паттерн. Это контингентность. И здесь проблема кроется в масштабировании - проблематике, эксплицированной Резой Негарестани.
Ведь мы не можем быть абсолютно уверены в том, что на макроуровне не существует такой среды, которая продолжала бы становиться другой, но при этом на уровне локальных правил полностью исключала бы само изменение. Это и есть не-ставшее. Если для криптомутации все возможные условия уже обработаны, то для чего объекту совершать эти структурные повороты и инъекции из слоев? Если мы ответим на этот вопрос путем примитивной подгонки принципа связи объекта со слоями как нового диктата его существования, мы не синтезируем абсолютно ничего нового. Мы даже не шагнем в сторону проблематизации, ведь мы просто заменим контингентность (или даже Гиперхаос) на инжективную связь объекта со слоями.
Проблема не-ставшего - это эпистемическая проблема действия, которое далеко не всегда подчиняется процессуальности. Ведь траектория действия может являться как эффективной, так и аффективной. Здесь необходимо обратиться к идеям Бенедикта Спинозы. Для него аффект - это всегда нечто более интенсивное и длительное, чем простое изолированное действие. Аффект - это процесс онтологического влияния, структурного давления на другой объект, воздействие, взвинченное движением к изменению.
«Сила какого-либо пассивного состояния или аффекта может превосходить другие действия человека, иными словами, его способность, так что этот аффект будет упорно преследовать его». (Бенедикт Спиноза, «Этика», О природе аффектов, Теорема 6) «Аффект может быть ограничен или уничтожен только противоположным и более сильным аффектом, чем аффект, подлежащий укрощению».
(Бенедикт Спиноза, «Этика», О природе аффектов, Теорема 7)
Традиционно принято ошибочно полагать, что аффект понимается Спинозой скорее психологически, чем онтологически. Но в действительности аффекты у Спинозы - это чистая онтология и кинематика: действия одних объектов на другие формируют телесные модификации. Делёз, например, строго разделяет это: физические столкновения тел генерируют мощности становления, а бестелесные результаты этих столкновений он (вслед за стоиками) называет эффектами.
Нам же здесь необходимо разархивировать несколько иные архивы: разграничить действие по длительности и интенсивности. Одни и те же объекты влияют друг на друга асимметрично; длительное и интенсивное влияние вполне можно концептуально де-процессуализировать через нечто вроде апорий (парадоксов) Зенона. Ведь всегда существуют микро-промежутки (лакуны), не позволяющие с абсолютной ясностью высказаться о глубине изменяющего или просто длительности влияния одного объекта на другой. Вместо того чтобы называть длительное влияние аффектом, а столкновение - эффектом, мы задействуем несколько иной словарь, чтобы избежать терминологического шума. Процесс должен оставаться процессом - он неразрывно связан с давлением, материальной деформацией или даже адеформацией. А то, что ускользает от процесса, то, что можно было бы назвать эффектом, трансформируется в мерцание в рамках модели криптомутации. Ведь если метрической разницы между “разным” больше нет, то и само отсутствие перехода (в силу исключения линейной памяти в пользу памяти криптографической) вырождается в слоистое мерцание.
Как было сказано выше, проблема не-ставшего - это проблема самого действия. Это проблема как криптомутирующего мерцания, так и процесса. Делёз приводит интересный пример в “Логике смысла”, обращаясь к стоикам, где физическое воздействие одного тела на другое порождает глаголы. Не-ставшее также функционирует как глагол и ставит под вопрос саму сущность действия:
«Но то, что мы подразумеваем под "расти", "уменьшаться", "краснеть", "зеленеть", "резать", "порезаться" и так далее, — нечто совсем иное: это уже не состояния вещей, не смеси в глубине тел, а бестелесные события на поверхности, являющиеся результатами их смесей. Дерево зеленеет...»
(Жиль Делёз, «Логика смысла»)
Однако глаголы, о которых говорит Делёз, выступают здесь лишь лингвистическими симулякрами подлинных действий. Они говорят о становящемся на основе хроноположительной интенции, имплицитно имея в виду, что неизбежно существовало некое “ставшее” до-становления. Иначе говоря, за наклейками глагольного действия вновь скрывается процессуальность, чья хроноположительная активность еще может с натяжкой вписаться в модель рифленого времени, но никак не отвечает на проблему действия для не-ставшего в криптомутации. Последняя онтологически допускает и зеленые, и красные, и желтые, и розовые, и даже синие или фиолетовые деревья как равноправные актуальные инварианты. Слоистое мерцание выдает себя за непрерывное становление - то самое становление, которое рифленая модель пытается просчитать на основе метрических линий возможности, догматически отрицая невозможность. Криптомутация же заранее фундировано учитывает весь спектр возможных инвариантов, перед абсолютной плотностью которых любой процессуальный глагол превращается в когнитивный лепет.
Не-ставшее - это фундаментальное условие самого мерцания. Пока сохраняется эффект мерцания, легитимен и Мейясу, который справедливо заметит, что дерево контингентно может отрастить себе ноги, но прямо сейчас оно лишь локально обрело осенний цвет листвы. Пока конституируется мерцание, легитимен и Делёз, проблематизирующий уникальность каждого повторения, где одно и то же дерево в осенний период оказывается иным по отношению к самому себе. И если для рифленого становления (и спекулятивного реализма Мейясу) “не-ставшее” - это просто то, что слепой Гиперхаос контингентно обошел стороной и не актуализировал, то для криптомутации “не-ставшее” - это парадокс мерцаний.
Этот парадокс заключается в том, что внутри криптомутационного кристалла вообще нет онтологического отсутствия. “Не-ставшее” здесь - это не упущенная возможность и не небытие, а слепое пятно. Блюр. Катаракта ингуманизма. Криптомутация разворачивает грани-инварианты, оказавшиеся зашифрованными и шифрующимеся от текущего акта эпистемического рендеринга. Таким образом, для криптомутации не-ставшее - это лишь изнанка комбинаторной перетасовки; это густая эпистемическая тень, отбрасываемая вращением кристалла на сетчатку антропного наблюдателя. Парадокс мерцания в том, что не-ставшее абсолютно реально и ставше, но криптографически изолировано от локального кадра.
И вновь привет - “Юмовская привычка”!
Согласно логике Мейясу, мы обретаем полную уверенность в реальности вещи только тогда, когда узнаем, что она стала другой. То есть мы фиксируем её различие, неизбежно опираясь на нашу собственную память. Из рифленого становления на выходе получается своеобразный философский бихевиоризм, где алгоритм “стимул-реакция” слишком удобно ложится в подрамник реальности. Стоит отметить, что оборотная сторона “не-ставшего” встраивается здесь в качестве изначально заданной проблемы самой вещи, которая не будет изменяться. Вещи, которая в силу парадоксов локального масштабирования обнаружит себя либо абсолютно неизменной, либо мутирующей. Отсюда проблема рифленого становления обретает совершенно новый онтологический окрас.
«Уже с точки зрения загадок вопрос "какая разница?" всегда может превратиться в: "какое сходство?"»
(Жиль Делёз, «Различие и повторение»)
Я не случайно привожу конкретно эту цитату, ведь она идеально накладывается на выделенную нами проблематику. Рифленое становление в каждый момент, когда оно пытается дистанцироваться от человеческого, неизбежно попадает в концептуальный капкан вопроса «какая разница?». И здесь мы вновь возвращаемся к проблеме индукции, но уже после Мейясу, который в попытках разрешить её, на мой взгляд, лишь катастрофически её усугубил.
Дэвид Юм, исследуя проблему закона и причинных закономерностей, пришел к выводу, что в качестве гаранта закона выступает исключительно наше обращение к памяти, где архивируется опыт того, что уже было воспринято. Психологическая привычка заставляет нас верить, что солнце, которое вставало каждый день, неизбежно взойдет и сегодня. Так была очерчена классическая проблема индукции, которую затем пытается решить Кант. Он делает мышление причинности функцией рассудка (через априорные категории), где время и пространство (как формы чувственности) конституируют восприятие этой причинности как результат внутренней структуры познания, а не внешнего опыта. Мейясу же вводит Гиперхаос именно для того, чтобы окончательно преодолеть проблему Юма. Но, во-первых, контингентность точно так же имплицитно обращается к человеческой памяти, а во-вторых, она заставляет нас ожидать от объекта перманентно “неожиданного”, вновь замыкая когнитивный контур на вывернутой наизнанку проблеме индукции.
Криптомутация не уничтожает рифленое становление подчистую, она просто лишает его переходов, которые отвечали за ретерриторизацию проблемы индукции. Если нет процессуальности, равно как и переходов, то локальные мерцания воспринимаются наблюдателем скорее через призму повторения. В таком случае оказывается валидной идея Делёза о повторении, которое переосмысляет содержание, внося новизну и избегая правила общностей. По сути своей, криптомутация повторяет мерцания, которые когнитивным аппаратом считываются как новизна, которой на деле не существует в силу повсеместности и изначальной заданности инвариантов. Здесь же решается и вторая намеченная выше проблема Мейясу, заключающаяся в хроноположительном характере контингентности и Гиперхаоса. Гиперхаос всегда напоминает о том, что план имманенции - это территория того, что «могло и может случиться». Здесь всё ещё доминирует человеческая прогностическая логика.
Искажая первичные сигналы, исходящие от реальности, мы сами же лишаем себя эпистемически доверительных отношений с нею. Одним из таких когнитивных багов является ожидание, закладываемое проблемой индукции и встраиваемое в ребристое становление. Эта проблема, подобно вирусу, имплицитно заражает рифленость переходов таким образом, что сама философская артикуляция лишь эксплицирует наши ожидания. Это структурная ловушка разумности, которую точно замечает Негарестани. Разумность по самой своей функции пребывает в сетке постоянных ограничений и самоограничений, а любая попытка что-либо концептуально определить или отличить - неминуемо становится ловушкой этого ограничения. Однако попытка решить эту проблему оборачивается лишь новыми вариантами концептуализации линий различения и разграничения, где даже отрывающийся от биологической плоти универсальный Интеллект Негарестани всё ещё базируется, прежде всего, на человеческих репрезентациях.
Полное представление о криптомутации требует синтеза совершенно иной эстетики, которая, тем не менее, всё ещё будет оставаться лишь человеческой попыткой пробиться к Великому Внешнему. Мы, несомненно, имеем эпистемический доступ, однако, попадая в парадоксы масштабирования, мы вынуждены наблюдать мерцания как визуальный мусор - как помехи. Антропная рука рефлекторно тянется за пультом, ведь белый шум начинает раздражать. Попытка переключить канал равносильна трусливому отказу от признания лакуны, открывающей окно смены инварианта в мерцании.
Белый шум - это не сбой трансляции и не отсутствие сигнала. Это избыточная плотность самой криптомутации, где все возможные инварианты транслируются одновременно. Вневременно одновременно. Чтобы вынести эту новую эстетику, познание должно отказаться от комфорта индуктивных ожиданий и нарративных переходов. Мерцание не рассказывает истории, оно не пытается сказать, что-либо в бесконечных циклах сокрытия. Также, как и помехи на экране не рассказывают историю о том, как объект “стал другим”, - мерцание хладнокровно констатирует, что объект всегда был всем тем, чем мы боялись его помыслить, просто сместив угол криптографического преломления.
Проблема индукции соотносится с проблемой «не-ставшего» через механизм утвержденности. Существует утвержденность категориальная (то есть относящаяся к эпистемическому суждению) и имманентная (относящаяся к онтологическому вытеснению не-ставшего). В первом случае речь идет об отношениях, основанных на различии, а во втором - о том, что было исключено (не случилось) в силу актуализации конкретного утверждения. Так или иначе, утверждения выступают в роли навигационных маркеров: они как очерчивают пределы события, фиксируя его горизонты, так и размечают вариации, подготавливая почву для дальнейшего прогностического вычисления. Как отмечает Делёз в “Различии и повторении”, если имеет место артикуляция различия, значит, есть место и определению. Очевидно, что различие всегда имеет определенное основание - оно как краска зависит от холста.
Иначе говоря, вне жесткого основания невозможно производить прогноз, так как до этого ему благоприятствовала лишь локальная регулярность. Степень и частота повторений остаются неизвестными, что сковывает дискурс о возможном «ином» на этапе, когда это иное только предполагается в строго заданном отношении. Последнее возникает лишь тогда, когда имеет место утвержденность, устанавливающая границу ставшего в рамках рифленого становления. Именно такая метрическая модель сохраняет в себе догматические переходы между утвержденностями, которые транслировались на протяжении всей истории философии. Фундаментальная проблема здесь в том, что подобные отношения и утвержденности всецело базируются на когнитивных способностях человека, на его адаптации к реальности, тем самым составляя его антропную сущность.
Так, например, Платон производит свою версию деления утверждений, структурно схожую с теми, что были артикулированы выше. Имманентная утвержденность для него - это борьба эйдоса и материи, где вечно сопротивляющаяся Хора допускает структурные искажения, которые и прочерчивают линии конкретного. Эти узлы локальных уникальностей воспринимаются Платоном именно в качестве онтологического несовершенства, а любое суждение относительно такой искаженной утвержденности навсегда остается в статусе доксы (мнения). В то время как чистая идея - абсолютный идеал - представляет собой эпистему (истинное знание). Здесь идея всегда остается первичной инстанцией, а материальное становление оказывается скованно рамками перманентной борьбы.
Схожий концептуальный маневр был проделан как Квентином Мейясу, так и Резой Негарестани, только в диаметрально противоположных направлениях. Оба говорят о категориях не подконтрольности или утвержденности, опираясь на градации представлений о доступе и совершенстве. Для Мейясу вещь контингентно подвержена изменению (даже без всякого удара или давления извне), где сама случайность эксплицируется в качестве переменной или постоянной уникальности. Для Негарестани же характерна неорационалистическая линия, в которой конструируются протоколы приближения к эпистеме - природе совершенствованного Интеллекта.
Модель Интеллекта у Резы игнорирует не-случившееся. Она учитывает лишь проблему логического синтаксиса как эпистемическую призму для доступа к Великому Внешнему:
«Установление необходимой связи между пониманием (conception) духа и его преобразованием требует самости, которая функционально определяется своими ролями в принятии рациональной ответственности (функция суждения). А именно, с опорой на свою рациональную целостность, самость устанавливает набор обязательств в качестве рационального основания для принятия или отклонения других обязательств. Таким образом, речь идет о мыслящей самости или дискурсивном апперцептивном интеллекте, обладающем сознанием своего опыта через рациональное единство самосознания».
(Реза Негарестани, «Интеллект и Дух»)
Реальность суждения здесь имеет основание в связи между утвержденностью в качестве понимания, равно как и в отношении к утвержденности имманентной. Для легитимации всех этих моментов Реза выдвигает в качестве требования самость, которая обязана устанавливать линии отношений через механизмы перцепции и апперцепции. Тем самым он, следуя за Кантом, лишь уплотняет интерфейсные рамки доступа ко Внешнему.
Очевидно, что Реза концептуализирует разум и разумность для того, чтобы спрогнозировать ряд сценариев касательно его текущей и будущей судьбы. Однако даже эта концептуализация не вырывается за пределы человеческих когнитивных сетей.
Его модель Интеллекта остается слепой к имманентной плотности того, что не случилось (альтернативная интеллигибельная неразумность не-случилась). Очерчивая «горизонты события» своими логическими суждениями, универсальный Интеллект Негарестани просто отсекает от объекта его спектральные, криптографические измерения, редуцируя его к тому, что поддается функциональному синтаксическому описанию. Заявляя об освобождении Интеллекта от биологического субстрата, он, тем не менее, оставляет его в плену человеческой логической формы (дискурсивности, концептуализации, селларсовского «пространства причин»). Искренне веря в неограниченную возможность развития Разума, Реза движется путем строгих нормативных ограничений, безжалостно срезая на своем пути возможные альтернативные ветви становления.
Если неорационализм строит стены из логических обязательств, чтобы защитить Разум от хаоса, то криптомутация обнажает тот факт, что сам этот синтаксис - лишь один из мерцающих инвариантов. “Пространство причин” не охватывает объект целиком. Здесь идет расшифровка поворота, который недвижимо оказался учтён, зафиксирован. Нет места проблеме прогнозирования, когда любой прогноз обречён на успех. Не-ставшее, которое Реза априори отбрасывает как нелогичное или нефункциональное, никуда не исчезает. Оно продолжает пульсировать в слоистости объекта, готовое в любой момент провернуть кристалл реальности таким образом, что вся «апперцептивная самость» рассыплется, столкнувшись с инвариантом, для которого у земной логики просто не написано кода.
Здесь необходимо искать иные пути - те, которые в слепоте самости обнаружат блеск неразумия. Поэтому криптомутация ксено-активна, она всегда знала и будет знать об альтернативной, неразумной – интеллектуальной сущности, способной существовать внутри анти-процессуальных и вневременных пространств.
Список использованных источников.
Бергсон, А. Творческая эволюция / А. Бергсон ; пер. с фр. В. А. Флеровой. — М. : ТЕРРА-Книжный клуб ; КАНОН-пресс-Ц, 2001. — 384 с. (В тексте: концепты длительности, жизненного порыва и критика пространственной сегментации времени).
Брассье, Р. Понятия и объекты / Р. Брассье // Логос. — 2017. — Т. 27. — № 3. — С. 227–262. (В тексте: цитата о делёзианском варианте теории однозначного бытия как различия).
Гегель, Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. — М. : Мысль, 1998. — 1072 с. (В тексте: модель становления как синтеза бытия и ничто).
Делёз, Ж. Логика смысла / Ж. Делёз ; пер. с фр. Я. И. Свирского. — М. : Академический проект, 2011. — 472 с. (В тексте: цитата о бестелесных событиях-глаголах: «расти», «зеленеть»).
Делёз, Ж. Различие и повторение / Ж. Делёз ; пер. с фр. Г. М. Курячего, С. Л. Фокина. — СПб. : Петрополис, 1998. — 384 с. (В тексте: цитата о превращении вопроса «какая разница?» в «какое сходство?»).
Делёз, Ж. Что такое философия? / Ж. Делёз, Ф. Гваттари ; пер. с фр. С. Н. Зенкина. — М. : Ин-т эксперимент. социологии ; СПб. : Алетейя, 1998. — 288 с. (В тексте: цитата о концепте как перекрестке проблем).
Кант, И. Критика чистого разума / И. Кант ; пер. с нем. Н. Лосского. — М. : Эксмо, 2007. — 736 с. (В тексте: упоминание коперниканской революции и априорных форм чувственности).
Мейясу, К. После конечности: Эссе о необходимости контингентности / К. Мейясу ; пер. с фр. Л. Медведевой. — Екатеринбург ; М. : Кабинетный ученый, 2015. — 196 с. (В тексте: проблема корреляционизма, концепты контингентности, Гиперхаоса и архи-ископаемого).
Негарестани, Р. Интеллект и дух / Р. Негарестани ; пер. с англ. Д. Хамис. — М. : Издательство Института Гайдара, 2023. — 824 с. (В тексте: цитата об установлении связи между пониманием духа и его преобразованием через самость).
Розен, М. Спекулятивный аннигиляционизм / М. Розен. — [Электронный ресурс]. (В тексте: цитата о непознаваемости, но мыслимости вымирания мышления).
Спиноза, Б. Этика / Б. Спиноза ; пер. с лат. Н. А. Иванцова. — СПб. : Азбука, 2012. — 352 с. (В тексте: теоремы 6 и 7 из части IV «О человеческом рабстве или о силах аффектов»).
Такер, Ю. В пыли этой планеты / Ю. Такер ; пер. с англ. А. Иванова. — М. : HylePress, 2017. — 182 с. (В тексте: цитата о мире-без-нас как аномалии и разломе).
Юм, Д. Трактат о человеческой природе / Д. Юм ; пер. с англ. С. И. Церетели. — М. : Канон+, 2009. — 400 с. (В тексте: проблема индукции и психологической привычки).